— "Само", может, теточка, во двор пришло?

— Это еще в Филипповки, вбежала в хату, как полоумная.

"Чего ты?" — спрашиваю.

"Что-то мне, говорит, мама, привиделось!"

А сама белая-белая… Вот с той поры и… А оно, гляжу… а оно… Ох, не выдержу, люди добрые, не выдержу!

— Ничего, тетечка! Бабкой будете!

— Ох, не выдержу!. . . . . . . . .

Видите, как у нас?!

А у вас разве бывает, чтоб с перепугу дети рождались?!. . . . . . . . .

Да как же его не любить — село?

За тайны за эти! За неожиданности!

Разве его постигнешь? Разве его опишешь?

Вот лежу я на горбочке под вишней! А почем вы знаете, что под тем горбком?! Может, там такая, как говорится, "курская аномалия", что копни только — тебя самого торчком поставит… А может, нефть так ударит, что сам Керзон [4] лапками кверху хлопнется!

Или поглядите: вон овражком, ухватив теленка за хвост, чей-то белоголовый в драных холщовых штанишках стрелою мчит…

Разве вы знаете, что из этого белоголового выйдет?

Может быть, это будущий редактор "Вiстей" [5]?

А может, председатель "Плуга" [6]?

А не может разве быть так, что лет через двадцать пять — тридцать придете вы в "Червоний шлях" [7], а он в редакторском кресле сидит и рукописей ваших не принимает…. . . . . . . . .

За возможности необъятные любите село…

От него пойдет! Все от него пойдет!

Оно еще спит! Сладко спит, и на ниве ковыряясь и за теленком во весь дух мчась!

Разбудите его. Не так уж много для этого и нужно.

Вставьте только стекла в школе, да чтоб в шкафу, где теперь мыши бегают, чтоб в том шкафу книжки завелись!

Тогда из того голопузого, что со двора выскочил, наверно, Валерьян Полищук получится.

А из того, что на колодах подпер кулаком голову и на солнце глядит, — Павло Тычина будет.